Каждую ночь я ложилась в постель с одной и той же мыслью: в доме есть кто-то ещё. Не гость, не вор, не случайный прохожий — что-то иное, что-то, что не стремится быть увиденным. Я чувствовала присутствие, тяжёлое, вязкое, будто воздух становился гуще, когда наступала ночь.

Поначалу всё было едва заметно.
Звуки — тихие, обманчивые:
• скрип пола, словно кто-то медленно переносит вес с ноги на ногу;
• осторожные шаги, затихающие рядом с дверью моей спальни;
• шорох, похожий на то, как перебирают одежду или трогают книги на полке.

Каждый раз, услышав это, я замирала, боялась даже дышать. Мне казалось, что стоит пошевелиться — и то, что прячется в темноте, тоже двинется навстречу.

Со временем ночи стали невыносимыми. Между двумя и четырьмя часами — именно тогда, когда человек наиболее уязвим, — я словно выходила из мира реальности. Сознание уплывало, а тело наливалось странной тяжестью, не дающей ни проснуться, ни заснуть окончательно. И в этот промежуток тишина всегда нарушалась.

А по утрам меня встречали следы чьего-то присутствия.
Не мои — чужие.

Телефон оказывался на кровати, хотя я оставляла его на столе.
Одежда — смята на стуле, хотя вчера была аккуратно сложена.
Вещи — выброшены из ящиков.
Иногда комната выглядела так, будто кто-то целенаправленно рылся в шкафах, выбирая что-то нужное — но я не знала что.

Я пыталась убедить себя, что просто забывчива. Что устала. Что все эти странности — совпадение.

Но однажды я проснулась от ощущения взгляда — настолько холодного, что у меня пробежал озноб по позвоночнику. Я лежала неподвижно, не решаясь открыть глаза, и только слушала… слушала, как в комнате что-то есть.

И тогда я решила: так больше нельзя.

Я установила камеру.

Выставила её так, чтобы она захватывала всю комнату, включая кровать и шкаф. Включила ночной режим. Перед сном долго смотрела в чёрный объектив — и чувствовала, как в доме будто стало неспокойнее, будто кто-то невидимый заметил новшество и… нервничает.

Ночь прошла, как всегда, тяжело.
А утром — я села смотреть запись.

И то, что я увидела, навсегда разделило мою жизнь на «до» и «после».

Сначала всё было спокойно. Я сплю, не двигаюсь. Камера едва ловит моё дыхание. Но потом…

В какой?то момент моё тело резко приподнимается.
Я сажусь на кровати.
Долго неподвижно сижу, словно прислушиваюсь к чему-то или к кому-то.
А затем — медленно встаю.

Дальше камера показывает то, от чего у меня побледнели губы.

Я хожу по комнате.
Спокойно. Уверенно. Как будто не я, а нечто, использующее моё тело, решило исследовать дом.

Я открываю шкаф.
Перебираю одежду.
Выбрасываю вещи на пол.

Поднимаю телефон, смотрю на экран так, будто читаю что-то — хотя он выключен — и кладу в другое место.

Задеваю стул — он падает с глухим стуком, но я не реагирую.

Потом подхожу к окну, долго стою, едва шевеля головой — будто прислушиваясь к чему-то за стеклом.

И только после этого медленно возвращаюсь в кровать и ложусь, неподвижная, словно ничего не было.

Смотреть на это было невыносимо:
я не узнавала собственные движения.
Каждое из них выглядело слишком спокойным, слишком точным, почти пугающе осознанным.

Когда запись закончилась, я поняла одно:
в доме, кроме меня, никого не было.

Но было кое?что хуже.

Все ночи, все шаги, весь страх…
Все вещи, переставленные с места…
Все странные звуки и глухие удары…

Это была я.
Я, действующая без памяти, без контроля, будто во мне жил второй человек — ночная, чужая версия меня самой.

Мой лунатизм оказался настолько глубоким, что я могла полностью жить другой жизнью, о которой даже не подозревала.

И самое страшное было не то, что в доме кто-то ходил.
Самое страшное — что этот “кто-то” был я сама, но в той стороне ночи, куда разум не может проникнуть.

Теперь мне предстоит долгое и болезненное лечение.
Потому что, если быть честной, глядя на запись, я не была уверена в одном:
то ли это была я…
то ли кто?то другой просто научился двигаться, как я.